Церковь Ружица в Белградской крепости

Финал маршрута – церковь Ружица на Калемегдане. Место диктует тон: крепость – это всегда многослойность власти, множество империй в одном камне. Ксения Голубович в книге «Русская дочь сербского писателя» про крепость Калемегдан пишет следующее: «Действительно, крепость, по которой мы бродим, слоиста, как сама история Балкан. Начинается она с римского слоя, на него накладывается турецкий слой, затем австро-венгерский: где камень – это Австро-Венгрия, где кирпич – турки, четкие фортификационные линии украшаются полукруглыми минаретами, ракушками-бойницами. Здесь ворота построили римляне, здесь – проход и ворота – турки, здесь – австро-венгры. Типы власти сменяют друг друга в одном и том же сооружении, создавая причудливое единство <…>».  И храм Ружица – часть этой эклектичной биографии.

Старый храм существовал здесь ещё во времена деспота Стефана Лазаревича, но был разрушен турками при захвате Белграда в 1521 году. В XVIII веке на месте церкви располагался пороховой склад, а во второй половине XIX века, после перехода крепости под сербскую власть, пространство переоборудовали в церковь и назвали Ружицей – в память об одноименной средневековой церкви. В конце XIX века храм использовался как гарнизонный.

После тяжёлых повреждений в Первую мировую войну церковь обновили и отреставрировали в 1925 году. Реконструкция связана с именем Николая Краснова – и здесь важно, как именно он работает с доставшимся ему прошлым. Он сохраняет пространственное решение и габариты, но сознательно подчёркивает архаику и крепостную среду: вместо «парадности» он выводит на первый план неоштукатуренную фактуру, грубый, необработанный камень, – чтобы каждый всяк сюда входящий знал наверняка о том, с каким историческим местом он имеет возможность познакомиться.

План у церкви продолговатый, с алтарной апсидой на востоке и массивной башней-колокольней на западе, примыкающей к крепостным стенам. Иконостас изготовил художник-монах Рафаил Момчилович, а настенная роспись – работа русского художника Андрея Биценко. Роспись выделяется тем, что помимо канонических сцен включает композиции с портретами сербских правителей и многих современников – то есть храм фиксирует не только историю небесную историю, но и земную, национальную историю «небесного народа».

Перед входом при реконструкции в 1924 году установили две бронзовые скульптуры сербских воинов – средневекового рыцаря и солдата Первой мировой. И вот это – очень характерный жест для национального мифа королевской Югославии: поставить в параллель две эпохи, две важные исторически точки – и сделать их стражами храма.

А теперь – тот самый сильный образ, который многие запоминают на всю жизнь: люстры из гильз и оружейных деталей Первой мировой войны. Ничего более точного про XX век, кажется, и не придумать: то, что убивало, начинает освещать. То, что было железом смерти, становится железом веры.

В журнале «Серб о Русских» есть замечательная цитата: «Что нам дали русские? Русский балет, русский салат, русскую балалайку, русские портсигары из русской платины, русских аристократов, русские иконы и обычай целовать руку женщинам. Что русские взяли от нас? Ракию, умение ругаться, гражданскую службу с кое-какой зарплатой, а те, кто женился на наших девушках – еще и приданое». Пройденный нами маршрут свидетельствует, что русские дали сербам часть сакральной архитектуры.

И вот мы дошли до конца – от камерного храма Архангела Гавриила до Ружицы. Во время этого путешествия мы увидели, как Белград вписывает сакральное частью своей городской логики: то через памятник в камне, то через память изгнания, то через перевод утраченной святыни на новый язык.

Сегодняшний маршрут – это история о том, как архитектура умеет удерживать то, что человеческая жизнь удерживает с трудом: благодарность, траур, надежду, чувство общности и связи с собственными корнями. И если у ЭлиАде «центр мира» – это точка встречи неба и земли, то у Белграда таких центров много: они разбросаны по городу, и каждый из них говорит: архитектура ещё испособпереживать экзистенциальные тревоги за себя и свой народ.