Святые связи

Румынский историк религий Мирча Элиаде в книге «Символизм, сакральное и искусство» рассуждает о том, что религиозное пространство не просто встроено в городской ландшафт: оно либо являет собой иерофанию – проявление священного, либо соседствует с «центром мира», той точкой, где мир будто бы держится на собственной оси. Мы не будем вписывать Белград на схему Элиаде – город слишком упрямо живой для одного-единственного измерения. Но сам ход мысли важен: сакральная архитектура никогда не бывает только утилитарной.

Сегодняшний маршрут – это разговор о том, как камень превращается в форму выражения внутренней тревоги: за себя, за своё место в мире, за свой народ. И ещё – о том, как Белград умеет впитывать чужую боль, боль изгнания, и превращать её в часть собственной биографии. Многие точки нашего маршрута так или иначе связаны с русской эмиграцией: с людьми, которые приехали сюда случайно, но принесли с собой искусство, память, молитву.

Маршрут большой – около 22 километров, поэтому лучше комбинировать транспортные средства: часть пути пройти пешком, часть – на общественном транспорте или такси, подстраивая темп под себя.

Остановка 1. Церковь Архангела Гавриила (1939)

Первая остановка нашего маршрута не оглушает масштабом – и именно этим важна. Она представляет собой точный жест эпохи, когда межвоенная Югославия находилась в поисках «национального стиля» и в сакральной архитектуре стремилась говорить языком преемственности: от средневекового православного наследия – к современному государство.

Перед нами церковь, построенная в 1939 году по проекту архитектора Григория Самойлова, русского эмигранта.
Архитектурно это триконх: план, где алтарная часть и две боковые «раковины»-конхи образуют трёхлепестковую схему. У Самойлова триконх не столько декоративный элемент, сколько несущая логика пространства: храм воспринимается как собранный, центрический организм, где всё стремится к куполу.

Посмотрите на западный фасад: вход фланкирован двумя симметричными колокольнями – это решение сразу ощущение строгой вертикали и торжественности. Самойлов соединяет здесь монументальность и «читаемость»: вы не теряетесь, не ищете, где центр, – он обозначен телом здания и понимается на интуитивном уровне.

Важная деталь – доминирующий барабан купола. Он не растворяется, а функционирует как архитектурный акцент, как «голос» здания.
При этом храм не тяжёлый: барабан прорезан узкими оконными проёмами, и свет собирает пространство.

Ещё одна выразительная деталь: у Самойлова «византийскость» не превращается в акт реставрации музейного наследия. Её подчеркивают, например, массивные полукупола боковых конх и характерная арка над порталом – исследователи отмечают подковообразный характер этой арки как важный штрих образа.
Перед нами не реконструкция «как было», а современная интерпретация, бережное переосмысление уникальности, в большей степени – попытка отдать должное традиции, но не слепое подражание.

И вот что особенно приятно для внимательного слушателя: Самойлов проектировал храм как целостную вещь, думая не только о стенах, но и о внутренней «материи» – об иконостасе, о деталях, о декоративной работе. В интерьере отмечаются резные капители с маленькими фигурками птиц, витражи с изображениями животных, мозаичный пол.

Теперь мы двигаемся дальше – к храму, где русская эмигрантская линия проявляется иначе.

Остановка 2. Церковь Святого Георгия на Бановом Брдо (1928–1932)

Храм Святого Георгия на Бановом Брдо строился в 1928–1932 годах по проекту русского архитектора Василия Андросова. Время, когда Белград быстро растёт, обретает свою столичность, и религиозная архитектура оказывается вписанной в городскую ткань: храм должен быть узнаваемым ориентиром, но ни в коем случае не выпадать из «духа времени».

Идея строительства церкви не совсем обычна для Белграда той эпохи. Это личная история, а не популярный в тот период «государственный заказ»: белградский торговец Митар Йованович в 1925 году обращается к патриарху Димитрию с просьбой построить церковь – в память о двух рано умерших детях. Он дарит землю, просит посвятить храм Святому Георгию – покровителю его семьи – и сделать под церковью семейную усыпальницу.

Архитектурно храм решён как вписанный крест, трилистник, в неовизантийских традициях, характерных для белградских сакральных объектов между двумя мировыми войнами.

Важно присмотреться к апсиде: снаружи она пятигранная, изнутри – полукруглая. Певческие апсиды с северной и южной стороны открываются к наосу, задавая акустическую и пространственную полноту.

Обратите внимание и на главный вход: он подчеркнут столбами. Даже когда декор умерен, вход должен быть отмечен: церковь всегда строит границу между мирским и сакральным, познаваемым человеческим опытом и находящимся далеко за его пределами.

Деревянный иконостас принадлежит руке Нестора Алексиевича. Есть и крупные иконы, среди которых выделяется икона Святого Николая – оригинальная работа русского художника Колесникова. Здесь снова виден характерный механизм эмигрантского присутствия: не «подражать стилю», но вплести своё мастерство в местную традицию.

Остановка 3. Монастырь Введения Пресвятой Богородицы (Ваведење)

Монастырь Ваведење – один из важных духовных узлов, связанных с русской эмигрантской средой.

Комплекс включает церковь и монастырский корпус келий, возведённый в 1937 году как дар белградских благотворителей Персиды и Ристы Миленковичей. Архитектурная история проекта сложнее одной фамилии: в материалах упоминаются авторы решения храма – Иван А. Рик и Андрей В. Папков.

Архитектурная композиция храма – пятикупольная, на основе развитого вписанного креста. Центральный купол монументален, а четыре меньших размещены между ветвями креста. В самой идее пятиглавия слышится отсылка к сербской средневековой архитектуре XIII–XIV веков: это не копирование в лоб, а дань памяти и уважения знакомым мотивам местной культуры.

Мераб Мамардашвили в своем очерке о романе «В поисках утраченного времени» Марселя Пруста пишет следующее:

«Марсель окунул печенье «Мадлен» в чашку чая, и вдруг опять его охватила радость. Но тут он уже понял ее причину, сумел расшифровать, вызвать из вкуса печенья, обрадовавшего его, все воспоминания, связанные с детством и теми местами, где он был когда-то. Он вспомнил пейзаж, реку, птиц, цветы – и все это из чашки чая из одного ощущения, совпавшего с ощущением, которое было испытано им в прошлом».

В каком-то смысле эти реверансы в сторону средневековой архитектуры – жесты обращения к сербско-византийскому стилю, тонко и мастерски воплощённые русскими архитекторами, – становились для местных жителей тем самым «печеньем мадлен»: они оживляли память об истории и собственных корнях, о том, на что покушались многие, но что никому так и не удалось ни разрушить – ни, что, пожалуй, ещё важнее, предать забвению.

От литературных отсылок вернемся к архитектуре: здесь важна ступенчатость – концентрация объёмов к центру. Это тот приём, который делает храм «восходящим»: вы ощущаете не только вертикаль купола, но и то, как весь корпус будто бы собирается в верхней точке.

Декор сдержан. Отмечены удлинённые оконные оси, розетки как редкие, но точные акценты, и выразительная трифора на западном фасаде. Западный портал оформлен особенно торжественно, с широкой лестницей.

Внутри литургическая логика понятна: на востоке просторная апсида (изнутри полукруглая, снаружи пятигранная), с доступом к боковым помещениям Росписи выполнены позже, в 1970–80-е годы, но важно то, что архитектура изначально спроектирована так, чтобы принимать живопись, мебель, храмовую акустику.

Следующая наша остановка – Малая церковь Святого Саввы на Врачаре.

Остановка 4. Малая церковь Святого Саввы на Врачаре

Малая церковь Святого Саввы стоит рядом с величественным Храмом Святого Саввы – и, по сути, долгое время выполняла роль «временного» храма до завершения большого проекта.

Церковь построена по проекту русского архитектора Виктора Лукомского как триконх. В её облике читается авторское толкование сербско-византийских мотивов: и вновь аккуратный и бережный акт перепрочтения классики в новой оптике.

Обратите внимание на характер формы: кубическая структура с полигональным куполом. Проёмов немного, и это создаёт ощущение собранности, даже аскетизма. Белизна фасада упорядочивает пространство, а контрастные слепые ниши добавляют ритм: храм будто бы «дышит» не окнами, а пластикой стены.

Внутреннее убранство тоже связано с русской художественной сценой: иконы на иконостасе – работа Владимира Предиевича, настенная роспись – художников Н. Майендорфа, Б. Обраскова и А. Дикия.

В южном певческом месте находятся останки патриарха Варнавы – председателя Комитета по воздвижению мемориального Храма Святого Саввы.

Теперь мы переходим к пространству, где символ становится буквально восстановлением утраченного – к часовне, которую построили как ответ на разрушение святыни в Москве.

Остановка 5. Иверская часовня на Новом кладбище (1930–1931)

Иверская часовня на Новом кладбище – перенесённая святыня, жест памяти, который почти физически ощущается: словно люди сказали себе – раз там разрушили, здесь восстановим.

Часовня была построена в 1930–1931 годах на русском участке Нового кладбища после того, как в 1929 году советские власти уничтожили Иверскую часовню у Воскресенских ворот в Москве. Проект разработал военный инженер Валерий Владимирович Сташевский.

Сбор средств – отдельная история. Пожертвования пришли от югославского короля Александра I, принца Павла, принцессы Ольги, от членов Российского императорского дома в эмиграции, от русских и сербских церковных общин и множества эмигрантов по всему миру. Это важно: часовня была общим делом, собранным «по нитке», – и потому стала символом очень устойчивым.

Закладка состоялась 22 апреля 1930 года: митрополит Русской православной церкви за рубежом Антоний (Храповицкий) заложил здание, и в фундамент положили горсть русской земли. А 5 июля 1931 года часовню освятили сербский патриарх Варнава и митрополит Антоний.

Теперь – об архитектурных нюансах. Часовня воспроизводила снесённую московскую, но была выше и шире. Её облик был тщательно продуман с точки зрения цвета: фасады – белые, каннелированные пилястры – зелёные, капители и базы – жёлтые; часовню венчал голубой полукупол, украшенный золотыми звёздами.

На наружных стенах в нишах разместили два больших образа: святителя Николая – в память императора Николая II, и святителя Алексия – в память цесаревича Алексея; эти образы доставили с Афона. Внутри собрали святыни «главных городов России»: в память Москвы – Иверская икона Божией Матери (афонский список), в память Киева – икона Успения, в память Петрограда – список Нерукотворного Спаса. Всё это превращало часовню в маленький островок утраченной родины.

И ещё один смысловой пласт – буквально под ногами: у часовни есть крипта. Там находились саркофаги с костями русских воинов, павших на Салоникском фронте и в составе русских батарей, защищавших Белград в 1915 году; там же – вещи погибших солдат, последние материальные свидетельства физического присутствия.

Создатель часовни, уже знакомый нам Валерий Сташевский как фигура тоже важен: он был чрезвычайно продуктивен в Белграде, его имя связано с рядом сооружений для русской общины, включая Иверскую часовню. Его биография в целом драматична – и она напоминает, что даже те, кто строил храм памяти, сами жили внутри жестокого XX века. Долгое время о судьбе Сташевского ходили противоречивые версии: одни писали, что он погиб в СССР после ареста, другие – что умер в 1950-х г. гв Марокко. Эта неопределённость во многом и сделала его фигурой «исчезнувшей»: о нём словно не умели (или не хотели) говорить ни знакомые, ни друзья, ни даже родственники. Но реальность, как показывает практика, может быть куда жестче и прозаичнее, чем мы привыкли о ней думать: 31 декабря 1944 года 62-летний Сташевский был арестован в Белграде военнослужащими СМЕРШ. Следствие длилось недолго: всего четыре допроса, отсутствие конкретных обвинений и вопросы в основном о его эмиграции и окружении. 21 февраля 1945 года Валерий Владимирович Сташевский был расстрелян в Белграде.

Недалеко от Часовни мемориальная линия продолжается памятником русским воинам, но наш маршрут ведёт дальше: к Церкви Святого Александра Невского.

Остановка 6. Церковь Святого Александра Невского (строительство 1912–1929)

Этот храм важен как пример того, что можно назвать русско-сербским духовным диалогом. Его история началась ещё до Первой мировой: церковь заложили в 1912 году по проекту архитектора Елисаветы Начич, но из-за войны строительство растянулось до 1929 года. В завершении принимал участие архитектор Василий Андросов – тот самый, чьё имя уже звучало у нас на остановке про Святого Георгия.

Архитектурно церковь задумана в традициях моравской школы сербских средневековых памятников. План – триконх: одна алтарная апсида на востоке и две боковые апсиды. Над центральной частью возвышается восьмигранный купол, над притвором – колокольня. Фасадная пластика обработана с особым вниманием – растительные переплетения, декоративные венцы и розетки создают оживляющий поверхность слой, который делает камень говорящим.

В северном приделе установлен мраморный алтарь-памятник павшим воинам в освободительных войнах 1876–1878, 1912–1913 и 1914–1918 годов. В южном приделе – мраморный памятник, посвящённый русскому царю Николаю II и королю Александру I Карагеоргиевичу; над надписью – иконы святых покровителей этих правителей: Святого Николая и Святого Александра Невского. Здесь храм буквально выполняет функцию «публичной памяти», сохраняя политические и военные сюжеты, вписанные в священное пространство.

И вот теперь мы подходим к финальной точке, где сакральное оказывается внутри крепости, внутри военной ткани города.

Остановка 7. Церковь Ружица в Белградской крепости (обновление 1925)

Финал маршрута – церковь Ружица на Калемегдане. Место диктует тон: крепость – это всегда многослойность власти, множество империй в одном камне. Ксения Голубович в книге «Русская дочь сербского писателя» про крепость Калемегдан пишет следующее:

«Действительно, крепость, по которой мы бродим, слоиста, как сама история Балкан. Начинается она с римского слоя, на него накладывается турецкий слой, затем австро-венгерский: где камень – это Австро-Венгрия, где кирпич – турки, четкие фортификационные линии украшаются полукруглыми минаретами, ракушками-бойницами. Здесь ворота построили римляне, здесь – проход и ворота – турки, здесь – австро-венгры. Типы власти сменяют друг друга в одном и том же сооружении, создавая причудливое единство <…>».

И храм Ружица – часть этой эклектичной биографии.

Старый храм существовал здесь ещё во времена деспота Стефана Лазаревича, но был разрушен турками при захвате Белграда в 1521 году. В XVIII веке на месте церкви располагался пороховой склад, а во второй половине XIX века, после перехода крепости под сербскую власть, пространство переоборудовали в церковь и назвали Ружицей – в память об одноименной средневековой церкви. В конце XIX века храм использовался как гарнизонный.

После тяжёлых повреждений в Первую мировую войну церковь обновили и отреставрировали в 1925 году. Реконструкция связана с именем Николая Краснова – и здесь важно, как именно он работает с доставшимся ему прошлым. Он сохраняет пространственное решение и габариты, но сознательно подчёркивает архаику и крепостную среду: вместо «парадности» он выводит на первый план неоштукатуренную фактуру, грубый, необработанный камень, – чтобы каждый всяк сюда входящий знал наверняка о том, с каким историческим местом он имеет возможность познакомиться.

План у церкви продолговатый, с алтарной апсидой на востоке и массивной башней-колокольней на западе, примыкающей к крепостным стенам. Иконостас изготовил художник-монах Рафаил Момчилович, а настенная роспись – работа русского художника Андрея Биценко. Роспись выделяется тем, что помимо канонических сцен включает композиции с портретами сербских правителей и многих современников – то есть храм фиксирует не только историю небесную историю, но и земную, национальную историю «небесного народа».

Перед входом при реконструкции в 1924 году установили две бронзовые скульптуры сербских воинов – средневекового рыцаря и солдата Первой мировой. И вот это – очень характерный жест для национального мифа королевской Югославии: поставить в параллель две эпохи, две важные исторически точки – и сделать их стражами храма.

А теперь – тот самый сильный образ, который многие запоминают на всю жизнь: люстры из гильз и оружейных деталей Первой мировой войны. Ничего более точного про XX век, кажется, и не придумать: то, что убивало, начинает освещать. То, что было железом смерти, становится железом веры.

В журнале «Серб о Русских» есть замечательная цитата:

«Что нам дали русские? Русский балет, русский салат, русскую балалайку, русские портсигары из русской платины, русских аристократов, русские иконы и обычай целовать руку женщинам. Что русские взяли от нас? Ракию, умение ругаться, гражданскую службу с кое-какой зарплатой, а те, кто женился на наших девушках – еще и приданое».

Пройденный нами маршрут свидетельствует, что русские дали сербам часть сакральной архитектуры.

И вот мы дошли до конца – от камерного храма Архангела Гавриила до Ружицы. Во время этого путешествия мы увидели, как Белград вписывает сакральное частью своей городской логики: то через памятник в камне, то через память изгнания, то через перевод утраченной святыни на новый язык.

Сегодняшний маршрут – это история о том, как архитектура умеет удерживать то, что человеческая жизнь удерживает с трудом: благодарность, траур, надежду, чувство общности и связи с собственными корнями. И если у ЭлиАде «центр мира» – это точка встречи неба и земли, то у Белграда таких центров много: они разбросаны по городу, и каждый из них говорит: архитектура ещё и способ переживать экзистенциальные тревоги за себя и свой народ.